Она была не просто тихой — она была мертвой. Абсолютной. Ни птиц, ни ветра, ни дыхания. Я посмотрел под ноги Костика. Он стоял на свежем, только что выпавшем снегу. Но под его тяжелыми берцами... снег не приминался. Белая, ровная целина оставалась нетронутой. Мое сердце пропустило удар. Я опустил глаза на свои руки. Автомата не было. Перчаток не было. Кожа на ладонях была странно белой, почти прозрачной, без единого следа той въевшейся глины цвета говяжьей печени. А потом сквозь эту ватную, кристальную тишину прорезался звук. Далекий. Треснутый. Разрывающий барабанные перепонки сквозь плотный слой чернозема: «...Север... Север, ответь... Север, прием... Шевельнись, браток... Мы в теплик с коптера видим вас... Шевельнитесь хоть кто-то...» Картинка перед глазами поплыла, задрожала, как отражение в луже, в которую бросили камень. Я увидел себя. Мы не вышли из трубы. Нас накрыло еще на подходе, в той самой канаве с акациями, за два часа до рассвета, когда «птица» сбросила первую мину. Прямо в центр. Там, в грязной жиже, на дне воронки, лежали трое. Буран — неестественно подогнув оторванную ногу, уткнувшись лицом в глину. Костик — с разорванным воротом бронежилета, прижав к груди ту самую шоколадку, с широко открытыми, стеклянными глазами, в которые неторопливо падал и не таял первый снег. И я. Я лежал между ними. Моя грудь еще судорожно, с хрипом и кровавой пеной, втягивала воздух. Левая рука слабо скребла мерзлую землю, пытаясь дотянуться до тангенты рации, из которой надрывался хриплый, умоляющий голос ротного: «Север... ну хоть пальцем шевельни, сука... эвакуация идет... триста метров осталось... держись, Серега, держись...» А здесь, на бруствере, было тепло. Очень тепло и пахло яблоками. Антоновскими, ледяными яблоками из Костикова сада. Костик протянул мне руку: — Пойдем, дядь Север. Чай стынет. Я стоял на грани двух миров. Там, внизу, в грязи, мое умирающее тело из последних сил цеплялось за эту проклятую, израненную землю, пальцы впивались в холодную глину, борясь за каждый жалкий миллиграмм воздуха. А здесь — падал чистый снег, и Буран с Костиком ждали меня, улыбаясь той странной, неземной улыбкой, от которой щемило сердце. Там — пальцы на рации еще дергались. Здесь — я поднял ногу, чтобы шагнуть за ними в свет. И снег падал. Заметая и тех, кто остался в воронке, и тех, кто уже никуда не спешил. ЗАПИСКИ БОЙЦА.
- 3
- 1
- 1