❤️емля под ногтями была цвета запекшейся говяжьей печени. Она не отмывалась уже третий месяц, въелась в поры, в трещины на костяшках, под кожу. Если лизнуть палец — на языке оставался привкус железа, прошлогодней гнилой листвы и того особого, сладковатого тлена, которым пахнет вся эта бесконечная серая полоса от горизонта до горизонта. Мы шли втроем. Буран — впереди, я — вторым, замыкающим — Костик. Костику был двадцать один год. У него из-под тяжелого безухого шлема торчали смешные, прозрачные на свету уши, а в кармане разгрузки всегда лежала мятая шоколадка «Алёнка», которую он не ел, а просто щупал пальцами через кордуру каждый раз, когда над посадкой начинало мерзко, на одной ноте зудеть небо. Зудело оно почти всегда. — Не части, — сказал Буран в темноту, даже не повернув головы. Голос у него был как треск сухого валежника под гусеницей. — Шаг в шаг, Север. Не топчись, как медведь на случке. Я не ответил. На войне вообще говорить — лишняя трата кислорода. Кислород нужен мышцам, чтобы тащить сорок килограммов железа, брони и чужой смерти, пристегнутой к бедрам. Внутри у меня всё давно остыло и затвердело, как остывает свинец, вылитый в холодную воду: гладкий, тупой, неподъемный ком под ребрами. Ни страха, ни злости. Страх сжигает человека за два часа, оставляет пустую шкурку, а нам надо было идти четыре километра вглубь, туда, где за остовом сгоревшей водокачки хохлы врыли опорник и вторую неделю не давали нашему батальону поднять головы. Задача простая: дойти, срисовать секреты, забить точки, если выйдет — утащить «языка», если нет — тихо уйти обратно. Тихо. Как будто нас и не было на белом свете. Мы шли по дну пересохшей канавы. Справа чернели расщепленные стволы акаций — взрывы обглодали их до белых костей, превратив весеннюю посадку в частокол из гигантских зубочисток. Под ногами чавкала липкая, жадная глина. Она с чмоканьем держала каждый шаг, не хотела отпускать. Вдруг Буран замер. Замер не просто так — осел в жижу, вжался, растворился в силуэтах коряг. Я рухнул следом, лицом прямо в прелую воду, успев лишь выставить локоть. Сзади на меня мягко навалился Костик. От него пахло дешевым табаком, мылом «Дегтярным» и парным молоком — этим странным домашним запахом, который почему-то не выветривался из него даже в сырых блиндажах. Над нами прошла «птица». Не FPV — тяжелая сука, с тепловизором, с ровным, сытым гулом моторов. Она висела метрах в ста пятидесяти, шаря по черной земле невидимым инфракрасным лучом. Если ты шевелишься — ты пятно. Если ты лежишь неподвижно — ты просто кусок теплой глины. Я не дышал. Сердце колотилось в горле так яростно, что, казалось, било по бронеплите изнутри, отдавая звоном в ключицу. «Терпи, — приказал я себе, вжимая зубы в резиновый нагубник автомата. — Терпи, сука. Ты камень. Ты грязь. Тебя нет». Рядом Костик мелко-мелко дрожал. Не от страха — от холода. Вода затекла под воротник, пропитала термобелье. Я нащупал его ботинок своей ногой, слегка нажал. Держись, малой. Дрон повисел, качнулся и ушел в сторону лесополки, затихая. — Пошел, — выдохнул Буран. Мы ползли еще полтора часа. Локти ободрались в кровь через ткань камуфляжа. Наконец — бетонная труба под разрушенной дорогой. Наша точка рандеву.
- 3