Можно ли измерить Россию аршином русской идеи? В 1994 году в «Новом мире» вышла работа Александра Солженицына «„Русский вопрос“ к концу XX века». Писатель ставил неутешительный диагноз: «Наше национальное сознание впало в летаргию… Мы в национальном обмороке». Ничего нового, скажет просвещённый читатель. Об этом писал ещё Чаадаев, потом Бердяев, потом Федотов. Русская мысль полтора столетия кружится вокруг одной и той же загадки. Вот здесь и возникает первый настоящий вопрос: почему проблема, которую считают решённой едва ли не в каждом поколении, неизменно оказывается нерешённой? Версия напрашивается сама собой: быть может, дело в самой природе предмета? В избытке мысли — при кажущемся недостатке результата? «Русская идея» — понятие, с которым произошло нечто редкое в истории философии: оно обрело биографию прежде, чем обрело определение. Владимир Соловьёв в 1888 году произносит лекцию в Париже — и «выводит» термин в свет. Однако содержание, которое под него подкладывали, существовало задолго до этого: у Чаадаева, мрачно вопрошавшем, зачем Россия существует вообще; у А. Хомякова, который, по его собственным словам, видел Россию с двух сторон — «она нас и радует и тешит», но иногда «совестимся говорить даже со своими»; наконец, у Достоевском, чей Пушкин стал поводом для разговора о «всечеловечности» как особом русском даре. Бердяев определял русскую идею как основную проблему русской теоретической мысли. Иван Ильин уточнял: «Её возраст есть возраст самой России». Оба правы — и именно в этом совпадении скрыта ловушка. Если идее столько же лет, сколько самой стране, её невозможно сформулировать окончательно: Россия продолжается, и формулировка всякий раз запаздывает. *** Казалось бы, именно здесь должны быть расставлены все точки. Философ А, мыслитель Б, публицист В — вот их позиции, вот противоречия, вот синтез. Однако в действительности картина устроена иначе. Когда начинаешь внимательно читать Бердяева рядом с Лосским, а обоих — рядом с Федотовым, обнаруживается, что они описывают один и тот же предмет принципиально разными способами. Бердяев видит русский народ через антиномии. Россия — «самая безгосударственная и самая анархичная страна в мире». Одновременно — «самая государственная и бюрократическая». Россия нешовинистична до самозабвения: «русские почти стыдятся того, что они русские». И одновременно — «страна невиданных эксцессов национализма». Противоречие здесь — вовсе не недостаток анализа: для Бердяева антиномизм есть ключ к разгадке, единственный честный способ держать в уме сразу оба полюса, отбрасывая однобокие красивые схемы ради точности. Лосский идёт другим путём. Он фиксирует те же противоречия, но смещает акцент: религиозность как «наиболее глубокая черта характера» народа, высокое развитие нравственного опыта, «искание абсолютного добра». Его русский человек «часто грешит», но «рано или поздно отдаёт себе отчёт» в этом. Здесь звучит что-то вроде сдержанного оптимизма — и он явно полемичен по отношению к тем, кто видел в русском народе только хаос. Георгий Федотов занят другим. Он ищет «ключ» к России в её праведниках и святых, в судьбах которых видит тайну народа в целом. Его вывод, сформулированный ещё в 1929 году, поражает: распад национального сознания великороссов — реальная угроза, и она подкрадывается незаметно. «Они жалуются на все: на голод, бесправие, тьму, только одного не ведают, к одному глухи: к опасности, угрожающей их национальному бытию». Три силы «одинаково повинны» — интеллигенция, власть и сам народ. *** Три мыслителя, три диагноза. И ни один не отменяет двух других. Это своеобразие русской философской мысли, а отнюдь не её слабость. Предмет сопротивляется однозначному описанию, как сопротивляется ему и сама Россия. «Умом Россию не понять» — тютчевская формула, которую Бердяев принимал всерьёз, а не как поэтическую красивость.
Русская идея и сохранение страны от cultural влияний
- 38
- 4
- 1