Что касается удмуртов, то опять-таки — то исследование, которое моя девочка-магистрантка проводила, то там традиционные языческие верования удмуртов, они очень долго подвергались христианизации. И фактически удмурты приняли православие во многом формально. И вот это формально принятое православие, оно размывало — то есть там не было вот этого мусульманского щита между русскими и удмуртами, как это было у кавказских народов. То есть и те, и другие православные. Русские православные, удмурты православные. Какая разница? Причём православие у тех и других в значительной степени внешнее. Социальная структура совершенно другая. Потому что для Северного Кавказа — тейповая структура, клановая, и человек очень жёстко привязан к своему роду. У тех же самых удмуртов здесь традиционное удмуртское общество строилось вокруг соседской общины. И это интровертность, это уступчивость, стремление избегать конфронтации. И фактически в условиях русской городской культуры это фактически отказ от собственной идентичности. Ну и тут можно много говорить — это я уже говорил о языковом престиже. Просто если говорить конкретно об Удмуртии, то это советские годы, это мощный военно-промышленный узел, это Ижевск, Воткинск, Глазов. И здесь огромный приток русского населения. И русский язык в Удмуртии это язык науки, это язык заводов, язык карьеры. То есть если ты хочешь карьерный социальный лифт, делать карьеру, ты должен говорить на русском. А удмуртский язык оказался вытесненным в сельскую местность. И возник так называемый сельский стыд. Это психологический феномен, когда родной язык ассоциировался с отсталостью, необразованностью, из-за чего родители переставали говорить с детьми на родном языке, чтобы облегчить их жизнь в городе. Колониальный синдром — я уже об этом говорил вчера, — то есть это колониальный синдром или травма ассимиляции. Как раз у финно-угорских народов очень распространён. То есть доминирующая городская культура русскоязычная, она настолько глубоко внедряла нарратив о том, что русскоязычная городская культура это прогрессивно. А местные финно-угорские языки, они вытеснены в село и превратились в такую угнетаемую языковую группу, которая пытается смотреть на себя глазами доминантной культуры. То есть это всё приводит к тому, что возникает вот этот колониальный синдром. Ну а на Кавказе совершенно другая ситуация. Здесь очень жёсткие границы: мы и они. Это и мусульманский щит, и культура сопротивления — они не позволяли развиться вот этому массовому комплексу неполноценности и в отношении к языку, и в отношении к культуре и так далее. То есть язык, свой национальный язык для народов Северного Кавказа, это внутренний престиж. Поэтому то, что сейчас происходит, — я, поскольку уже скоро пять лет как не живу в России, мне очень трудно сказать, что сейчас там происходит, но я знаю, что была попытка бороться с этим. В Поволжье очень многие местные активисты пытались с этим бороться. Но вот попытка бороться с колониальным синдромом это очень тяжёлая история, особенно в условиях, когда всё это находится внутри империи. То есть, ну, что называется, это пытаться что-то делать против ветра. Поэтому вот такая вот ситуация.
- 25
- 4