Мавалон пишет: «К теме про чукчей. Недавно северокорейка, сбежавшая в Южную Корею, давала интервью, говорила, что подумала о том, чтобы вернуться назад в Северную Корею, ибо на неё очень давил гнёт свободы, и всему нужно было учиться в современном мире. Её уровень развития оценили ниже семилетнего ребёнка. Как пользоваться банкоматом, была уверена, что в нём сидел человек, выдающий наличные лифтом. Всё это очень пугало, а также ей до невозможности было больно думать, потому как для этого за неё всё решали и приказывали». Я не очень, правда, понял, при чём здесь чукчи. Всё-таки Северная Корея, это северокорейцы, это результат чудовищного эксперимента над народом. Ну, какое отношение к этому имеет чукча, не знаю. Лемеш: «Отвечая на вопрос о любимых пяти философах, не забыли ли вы про Марка Аврелия? Может, подвинем Платона в вашем рейтинге и вставим туда Марка? Ещё такой вопрос. По вашему мнению, все ли епископы католической и православной церкви исключительно обслуживали государственные режимы? Или есть вероятность того, что пройдёт, скажем, лет 500–700, и Гундяева поместят в один ряд с Иоанном Златоустом, Григорием Двоесловом и прочими? Хотя, может, и они так же, как Гундяев, обслуживали тогдашние режимы». Уважаемый коллега, вы же просили мой личный выбор. Я его сделал. И Марк Аврелий, при всём моём уважении — понимаете, всё-таки Марк Аврелий замечателен. Я не собираюсь сейчас оспаривать его вклад в философию стоицизма. Но всё-таки в основном Марк Аврелий замечателен тем, что он сочетал свои философские изыскания с политической деятельностью. И то, что Марка Аврелия нет, даже если бы был список из первых десяти, там Марк Аврелий бы не оказался. Понимаете, ну это же мой выбор, правда? Но Платон есть, и я его совершенно не собираюсь никуда двигать. Никого из этой первой пятёрки. Поэтому это такое. Вы же спросили моих, тех мыслителей, которые не только любимые, но и те, кто внесли главный вклад в моё формирование как человека, который пытается думать. Вот эта пятёрка, я её назвал. Других у меня нет. Теперь, значит, что касается — ну, более важный вопрос — что касается того, все ли епископы православные католические обслуживали власть. Конечно, нет. В истории православия, особенно, конечно, это и Византия, и Российская империя, там была очень сильна концепция симфонии. То есть, фактически, это концепция подчинения церкви государству. Но, несмотря на это, многие епископы шли на прямой конфликт с правителями. Вы уже, если я правильно понял, обозначили Иоанна Златоуста. Это человек, который открыто критиковал пороки императорского двора. Он был отправлен, как известно, в ссылку, где умер. То есть Иоанн Златоуст. Если брать Русское царство, то это Филипп II Колычев, это митрополит московский, который выступил против опричнины, против политики Ивана Грозного. Отказал Грозному в благословении, за что был затем, как известно, задушен Малютой Скуратовым. Значит, если брать Советский Союз, то самый яркий, пожалуй, единственный святой Русской православной церкви, которого, ну, можно по моим вот таким взглядам, агностика, фактически атеиста, я готов согласиться, выдающейся личности, это архиепископ Лука Войно-Ясенецкий. Это фантастический совершенно человек, выдающийся хирург, одновременно епископ, учёный, который провёл 11 лет в сталинских лагерях и ссылках. Он провёл за веру. Знаменитая его беседа с Лацисом, со сталинским палачом. Ну, вернее, не сталинский ещё, это был ещё период Дзержинского. Потрясающий совершенно человек, епископ Лука Войно-Ясенецкий. Это он продолжал, что называется, открыто носить рясу и крест, в том числе в советских больницах.
- 21
- 8