Во-первых, хронология. Современная паллиативная медицина как отдельная дисциплина в 1952 году, когда открылся Нирмал Хридай, ещё не существовала: первый хоспис современного типа Сисели Сондерс открыла в Лондоне только в 1967 году, сам термин «паллиативная помощь» вошёл в обиход в 1970-х, а трёхступенчатая шкала обезболивания Всемирной организации здравоохранения появилась лишь в 1986-м — через 34 года после открытия дома у храма Кали. Судить учреждение начала 1950-х по стандартам западного хосписа образца 1994 года — методологическая натяжка. Во-вторых, законодательство. После принятия в Индии в 1985 году закона о наркотических и психотропных веществах легальный оборот медицинского морфина в стране обрушился: потребление упало с почти 1600 фунтов в 1985 году до примерно 40 фунтов к 1997-му. Для больниц с дипломированными врачами оформление разрешений на сильные опиоиды стало почти непроходимой бюрократией; для дома без штатного врача что-либо сильнее парацетамола было практически недостижимо чисто юридически. Джим Тоуи, лично работавший с орденом, а позже возглавлявший офис по делам религиозных инициатив при Белом доме, добавляет к этому логистику: даже больницы Калькутты начала 1980-х часто не могли достать анестетики, а поставки в Западную Бенгалию были ограничены. В-третьих, повторное использование игл — тема, которая сильнее всего бьёт по эмоциям, — было не уникальной чертой ордена, а бедой всей индийской системы здравоохранения: масштабное исследование практик инъекций в стране показало, что большинство уколов делались небезопасными методами как в государственных, так и в частных клиниках, а число смертей от грязных игл оценивалось в сотни тысяч ежегодно. После смерти Матери Терезы орден полностью отказался от повторного использования игл — и даже Чаттерджи, один из самых жёстких её критиков, признал этот факт. Практика была реальной и отвратительной — но не ритуалом во имя страдания, а типичным сбоем протокола в стране, где протокол давал сбой повсеместно. Мешки с чеками и молчание бухгалтерии Если медицинская часть обвинения хотя бы отчасти объясняется контекстом, то финансовая — куда менее защитима. Сьюзан Шилдс, почти десять лет прослужившая монахиней в ордене — в Бронксе, Риме и Сан-Франциско — и покинувшая его в 1989 году, оставила одно из самых цитируемых свидетельств изнутри. По её словам, пожертвования поступали в таком объёме, что почтальон приносил письма мешками, а сёстры регулярно выписывали квитанции на чеки от 50 тысяч долларов и выше — настолько часто, что не могли вспомнить конкретный чек, когда донор перезванивал уточнить, дошли ли деньги. При этом, по её словам, основная часть этих денег просто оседала на банковских счетах, так и не дойдя до тех, ради кого их жертвовали. По её оценке, в отдельный год только на счету нью-йоркского отделения ордена скопилось около 50 миллионов долларов. Она же вспоминала показательный эпизод: чеки с пометкой «для голодающих в Эфиопии» продолжали копиться, а сестра, отвечавшая за счета, отвечала, что в Африку деньги не отправляют, — при этом квитанции донорам продолжали выписывать именно «на Эфиопию». Немецкий журнал Stern в 1998 году попытался получить финансовую отчётность и наткнулся на стену: индийское министерство финансов отказалось раскрывать данные, назвав их секретными, хотя по индийскому закону эта информация должна была быть публичной. По британскому отделению за 1991 год журналист Вальтер Вюлленвебер нашёл иные цифры: из примерно 5,3 миллиона немецких марок пожертвований на расходы, включая благотворительные, ушло около 360 тысяч — меньше 7 процентов. Именно эта локальная британская цифра позже превратилась в интернет-легенде в универсальный закон — якобы 93 цента из каждого доллара пожертвований уходили в Рим, — утверждение, которое ни один аудит не подтверждал и которое по сути является экстраполяцией одной национальной выборки на весь орден. Куда на самом деле уходили деньги