Истории со СВО На развилке толстых ветвей, прямо над нашей аппаратурой, давно обосновалась семья дроздов. Мы их не трогали, они к нам со временем тоже пригляделись — только хозяйка гнезда, суетливая пятнистая птица, всякий раз нервно цокала, когда в её владения снизу вторгался человек. В то утро мы подошли к точке втроём: я, старший группы и Лосяш. Шли тихо, прислушиваясь к воздуху — небо было относительно чистым, но на войне тишина всегда подозрительна. И тут Лосяш, шедший впереди, резко замер на полушаге и отшатнулся, выставив руку: — Стой! Под ноги гляди! Я чуть не влетел ему в спину. Опустили глаза. В сухой прошлогодней траве, прямо на натоптанной тропке, лежали два крошечных комочка. Голые, слепые, с редкими сизыми пушинками на коже и непропорционально огромными ярко-жёлтыми клювами. Они раскрывали эти клювы на ширину плеч и истошно, из последних силёнок пищали на всю посадку. Ветер дунул сильнее, ветка качнулась, и птенцы выпали вниз. Чудом не разбились о землю, смягчила трава. И в этот же момент сверху начался форменный концерт. На высоте примерно третьего-четвёртого этажа на ветке металась мать-дроздиха. Но верещала она не с обычной птичьей злостью, а с какой-то отчаянной материнской паникой. И вниз спуститься не может — на ветру в разорённом гнезде сидели остальные птенцы, их бросить нельзя, — и этих снизу слышит. Ор стоял такой, будто мы попали в филиал роддома: снизу визг, сверху крик, солнце жарит, броня давит на плечи. — Выпали, бедолаги, — почесал затылок Лосяш. — Лось, у нас десять минут на замену батареи, потом у «соседей» пересменка, дрон полетит, — напомнил старший, нервно оглядывая небо. — Пошли по задаче. Природа сама разберётся. Лосяш посмотрел на старшего своими круглыми, наивными глазами. В этих глазах не было упрёка, там читалась простая, железная логика степного парня: «Ну как разберётся? Растопчем же. Или муравьи сожрут». — Командир, да я мигом. Одна нога здесь, другая там, — тихо сказал он. Старший тяжело вздохнул, сплюнул через губу и махнул рукой: — Давай. Только без цирка. Лосяш тут же развил бурную деятельность. Мелкая моторика ему не давалась, но тут он действовал с неожиданной, почти хирургической деликатностью. Снял с пояса мягкий утилитарный подсумок, вытряхнул из него запасные стяжки и изоленту, постелил внутрь чистую ветошь. Надел тонкие стрелковые перчатки: — Чтобы человечьим духом не воняло, а то мамка бросит, — со знанием дела прошептал он. Аккуратно, двумя пальцами, словно беря в руки капсюль-детонатор, он поднял одного желторотика, потом второго. Опустил в карман на груди, застегнул липучку ровно настолько, чтобы птенцы не вывалились, но и воздух поступал. — Всё, экипаж на борту, — доложил Лосяш. И полез. Смотреть на то, как Лосик работает на деревьях, всегда было отдельным удовольствием. Он не карабкался — он тёк по дереву вверх. Зацепился за сухой выступ, подтянулся на одних пальцах, перекинул жилистую ногу через сук, пружинисто толкнулся — и вот он уже на уровне второго этажа. За спиной автомат на трёхточке болтается, на груди ценный пищащий груз, а он даже дыхание не сбил. Добравшись до нужной развилки, Лосяш замер. — Ну чего там? — не выдержал я, снизу прикрывая сектор. — Да тут гнездо… хайтек чистой воды, — донёсся сверху приглушённый шёпот. — Парни, прикиньте, они его из оптоволокна свили! Мы со старшим переглянулись. Оказалось, дрозды не будь дураками: натаскали веточек, мха, а для армирования и мягкости надергали обрезков полевого связного кабеля и цветных стеклянных нитей оптоволокна, которые связисты выбрасывали после зачистки. Гнездо переливалось в солнечных лучах жёлтыми и синими нитями, как маленькая космическая станция в кроне старого вяза. Лосяш аккуратно расстегнул нагрудный подсумок. Мать-дроздиха сначала шарахнулась на соседнюю ветку, заверещала пуще прежнего, но Лосик начал что-то тихо и ласково бубнить себе под нос — тем самым тоном, каким деревенские мужики заговаривают испуганных лошадей. Он бережно вынул птенцов и одного за другим опустил в оптоволоконную чашу к остальным братьям. И произошло то, от чего у нас внизу даже мороз по коже пробежал, несмотря на тридцатиградусную жару. Дроздиха вдруг замолчала. Сделала пару коротких перескоков по ветке, подобралась к самому гнезду, заглянула внутрь — и её истошный, режущий уши крик мгновенно сменился. Она запела. Это было тихое, частое, невероятно мягкое стрекотание и щебет — птичье «спасибо», понятное на любом языке мира. Она села на край гнезда, расправила крылья и накрыла всё своё беспокойное семейство. Лосяш поправил аппаратуру, щёлкнул тумблером, проверяя сигнал, и начал спуск. Спрыгнул он на мягкую траву почти бесшумно. Рожа у него была пыльная, на щеке след от древесной коры, но улыбка — шире каски. Зубы белеют, глаза горят. Мы со старшим стояли, глядя на него, и вдруг командир, не удержавшись, тихонько захлопал в ладоши в своих тактических перчатках. Я присоединился. — Ну ты даёшь, бабуин крылатый, — покачал головой старший, но в голосе не было ни капли злости, одна сплошная теплынь. — Спас десантуру. — А то, — гордо шмыгнул носом Лосяш. — Жить-то всем охота. Мы быстро собрали инструмент и пошли по лесополке обратно к нашему опорнику. Война никуда не делась — вдалеке привычно ухал тяжёлый калибр, в небе где-то высоко тянул полосу реактивный штурмовик, на плечах висели пудовые броники. Но на душе было удивительно легко и спокойно. #всенаши ТРЁХСЛОЙНЫЙ- БРОНЕБОЙНЫЙ MAX
- 5
- 5
- 2