По случаю 100-летия Галины Вишневской публикую фрагмент письма, которое я по просьбе главного редактора «Татлера» Ксении Соловьевой написала в далеком 2012 году для журнала. И сегодня считаю этот текст наиболее точно передающим смысл моего отношения к Галине Павловне. 🤩…Дорогая, любимая Галина (пожалуй, впервые не добавляю Павловна)! Мстислав Леопольдович всегда настаивал, чтобы его называли Славой, вас же никому и в голову бы не пришло назвать без отчества и на «Ты». Вы так многому меня научили, а главное, уходя, преподали урок: никогда не откладывать на завтра необходимость сказать «люблю», даже если для этого надо побороть робость и гордыню. Я не успела сказать вам это в последний раз, все откладывала, все не решалась... После ухода вашего мужа пути наши не пересекались. Первая наша встреча — музыкальный круиз по Средиземному морю, 1989 год. Вы поднимаетесь по трапу теплохода, носящего имя французского летчика, «Мермоз», в шелковом комбинезоне с леопардовым принтом, на высоких каблуках, за вами Ростропович со спутницей-виолончелью, прильнувшей к его плечу. Потом были две недели — концерты, общение, экскурсии, завтраки, обеды, ночные посиделки. Помню, как небольшая группа русских артистов, сплотившихся вокруг вашей четы и к тому времени опустошившая все запасы еды, — где-то посреди Средиземного моря, между Турцией и Грецией — не в силах прервать поток воспоминаний и анекдотов, жаждала чего-нибудь еще выпить и закусить. Нашлась бутылка водки, и вы мечтательно сказали: «Эх, еще бы черного хлеба сюда, русского!.» Вы не могли знать, что у нас в каюте была коробочка сухарей. Каким деликатесом тогда показались эти сухарики, как пошли под водку! Я всегда преклонялась перед вами. Вы заметили меня с первой встречи и молча за мной наблюдали. Потом разрешили подойти поближе. В непростые годы моей парижской жизни, до и после рождения третьей дочери Анны, вы были рядом, вместо мамы. Слышу как сейчас ваш голос в телефонной трубке: «Приходи сегодня вечером, я приглашаю». Идти до вас пешком десять минут. Я долетала за шесть. Вы ненавидели косынки и срезали бирки с одежды («трут шею»), а когда я как-то раз заявилась к вам в длинной юбке, воскликнули: «Мать, зачем ты это напялила? Ну, вошли в моду длинные юбки — девки с кривыми ногами будут счастливы, но ты-то чего?» Однажды, придя к вам, я застала вас в приподнятом настроении... Вы без преамбул усадили меня в свой маленький кабинетик и надели мне наушники: «Слушай!» Это была «Аида», запись трансляции с давнишнего спектакля Большого театра, которую вы накануне получили. Ничего подобного я до того не слышала. Потом вы смущенно сказали: «Я сама не подозревала, что так пела!» Как правило, люди любят слушать комплименты — вы их избегали. Почему я, как и многие другие, стеснялась петь вам дифирамбы в лицо? Боялась взять фальшивую ноту? Или, может быть, слова теряли смысл после вечного стихотворения, посвященного вам Анной Ахматовой? Тридцатого сентября 1994 года вы в очередной раз позвали меня к себе. В те годы еще не было Центра оперного пения в Москве, вы часто и подолгу жили в Париже. Мы ели ваши фирменные блины и семгу домашнего копчения, пили потрясающее красное вино. Вы даже иногда баловались моими сигаретами Vogue. Наутро вы улетали куда-то, а я оставалась в Париже, на девятом месяце беременности. Когда я позвонила вам на следующее утро, первого октября, и на ваше раскатистое «Дааа? Алллооо?» сообщила, что родила дочь, то в вашем голосе была такая нежность! «Деточка, да как же это так, неожиданно, господи, как?» – и эта «деточка» навсегда осталась в памяти, как ваш «Вокализ» Рахманинова... Нежность! Неописуемая нежность была в вас, гордой и суровой на первый взгляд. И еще — несгибаемая сила воли. У Ахматовой есть такая строчка: «Теперь ты там, где знают все». Верю, любимая Галина Павловна, вы там знаете, как сильно я люблю вас🤩
- 38
- 15