Я на девяносто девять процентов уверен, что это иишница с закосом под Вудди Аллена, но это настолько точно и прекрасно сформулировано, что уже как-то и без разницы: "Знаете, я всегда думал, что главное преимущество Нью-Йорка в том, что там можно быть невротиком, и никто этого не заметит. В других городах тебя отправят к врачу, если ты говоришь сам с собой. А в Манхэттене тебе за это предложат вести колонку в журнале. Вчера я пошел купить лосося. Кстати, это единственная устойчивая еврейская традиция, пережившая Вавилон, Рим и мои отношения с женщинами. Я шел по Бруклину и размышлял о смерти. Не потому, что я философ. А потому, что мне уже за девяносто, хотя изначально я планировал максимум до семидесяти. И вдруг — толпа перед синагогой. Сначала я подумал, что там выступает знаменитый психоаналитик. В Нью-Йорке люди часами стоят в очереди, чтобы услышать, почему их мать виновата во всем. Хотя евреи это и без лекций знают. Но нет. Они кричали что-то про „Интифаду“. И знаете, что меня больше всего поразило? Какая у них энергия. Откуда она берется? Я после двух пролетов лестницы уже хочу писать завещание. А эти готовы к революции, даже не выпив приличного кофе. Один тип орал что-то про „деколонизацию“. Боже мой. Когда я был молод, „колонизация“ означала, что тетя Фрида три месяца оккупировала наш диван и отказывалась съезжать. А сегодня это вдруг сионистский заговор. Вообще-то современный антисемитизм стал слишком интеллектуальным. Раньше нас просто ненавидели. Напрямую. Сегодня — нет. Сегодня какой-нибудь парень в шарфе, который выглядит так, будто пишет стихи о своей бороде, с помощью Хайдеггера и Ницше объяснит вам, почему существование евреев — это форма агрессии и угроза человечеству. И я стою и думаю: раньше нас хотя бы избивали люди без университетского диплома. А сегодня погромщики приходят с дипломом Колумбийского университета. Потом девушка рядом со мной сказала: „Мы против сионизма, а не против евреев.“ Это примерно то же самое, что если бы моя бывшая жена сказала: „У меня ничего против тебя нет. Я просто против всего, что ты говоришь, делаешь, чувствуешь — и особенно против секса с тобой.“ Смысл тот же. А потом кто-то заорал: „Сионисты — нацисты!“ В этот момент у меня возникло ощущение, что моя бабушка в гробу перевернулась так быстро, что могла бы осветить часть Квинса. Моя бабушка, кстати, видела настоящих нацистов. Она пряталась в подвале в Польше с мужчиной, который так ужасно кашлял, что немцы могли бы найти их только по звуку его бронхов. А теперь какой-то парень из элитного колледжа, чья самая большая травма в жизни — холодный кофе в „Старбаксе“, объясняет мне, что такое фашизм. Я действительно живу в удивительные времена. Сегодня все говорят как люди, которые случайно проглотили университетскую библиотеку. Никто больше не говорит: „Извините, я идиот.“ Нет. Сегодня это: „Я деконструирую доминирующее нарратив.“ Послушайте, я вырос среди евреев. Мы не деконструируем нарративы. Мы их создаем. Я пришел домой и включил телевизор — потому что если у тебя есть расстройства тревоги, телевизор кажется отличной идеей. Это примерно как лечить алкоголизм мартини со льдом. Там Роджер Уотерс снова объяснял мир. Рок-музыканты всегда меня пугают, когда стареют и вдруг начинают говорить как параноики, которые при виде черной кошки чуют заговор. Затем появился Канье Уэст. Знаете, в моём детстве сумасшедшие хотя бы выглядели как сумасшедшие. Резкие волосы, пальто, голуби, разговоры с мусорными баками. Этот парень просто надевает чёрную маску и заявляет, что любит Гитлера. И тут мне стало ясно: человечество проделало долгий путь — от «Никогда больше» к «Давайте обсудим нюансы». А политики? Политики говорят: «Ситуация сложная». Нет. Сложно — это объяснить еврейской маме, почему в сорок лет ты ещё не женат. Но когда толпа перед синагогой кричит «Смерть сионистам», это не сложность. Это ремейк. И к тому же плохой. Без оригинального сценария, но с огромным бюджетом на социальные сети.
- 1.7К
- 314
- 231
- 42
- 33
- 26
- 9
- 8