В нагляк. В СМИ меня любят называть красивыми словами. Последний сюжет на РЕН ТВ окрестил меня «Пианистом» — мол, сижу где-то за границей и дистанционно «нажимаю на клавиши», организуя поджоги чужих тачек и дач. Звучит кинематографично, конечно. Журналистам нужна картинка: мажор, побег в Европу, заочный арест, громкие заголовки. Но они путают следы. Начинали-то совсем с другого. Лет десять назад, когда крутились в других кругах, погоняло было попроще и погрубее — «Брюс». Под этим именем я числился владельцем магазина «Профилактика оружия». Вывеска легальная, но специфика понятна: монополия на рынке, где каждый чек пахнет порохом, маслом и чужой паранойей. Тогда казалось, что это серьезный бизнес и показатель влияния. На деле — просто этап накопления опыта. А потом «Брюс» постепенно трансформировался во всё остальное, что сейчас следователи усердно подшивают в один многотомник, пытаясь собрать воедино папки на «монополистов оружейного рынка», «опасного рэкетира Пианиста» и «Петра Врублевского, запугавшего рынок процессинга». Журналисты хватаются за яркие кадры, но упускают логику. Вот тот самый автобус с рекламой крупной наркоплощадки, который демонстративно перекрыл Новый Арбат в центре Москвы с дымом и фаерами. Менты тогда стояли на ушах, а для меня это был просто перформанс, плевок в лицо системе безопасности столицы. Или история с молотком и табачкой: обычный видеоперформанс, когда витрина и пластик разносились под камеру. Зачем? Ради фиксации процесса. Как и серия поджогов автомобилей и чужого имущества, которые потом разнесли по новостям. Это не тонкая игра по нотам, как пытаются выставить телевизионщики. Это грубый инструмент принуждения. Когда обычные разговоры не работают, аргументом становится огонь. Отдельная история — трения с ворами в законе. Старые авторитеты долго пытались понять, как реагировать на человека, который не вписывается в их лагерные понятия, не платит дань по их правилам и открыто кладет болт на их авторитет. У них своя иерархия, у нас — совсем другие методы и цифровая наглость. Конфликты были неизбежны, но в итоге они поняли, что со мной проще не связываться, чем пытаться загнать в рамки их устаревшего мира. А потом меня притянули к делу Асхаба Магомедова, который просто сдал меня, чтобы вытащить себя. Когда тебя объявляют в розыск по чужому заказу, а система даже не пытается разобраться, правила игры меняются навсегда. Если правоохранительная система против меня несправедлива, то почему я должен соблюдать законы? Во мне всегда бурлила эта дурная энергия. Вспомнить хотя бы ту медийную возню: как я публично участвовал в разборках Никоглая с Thrill Pill, как защищал Мэлстроя от его собственной охраны, когда те пытались строить из себя хозяев жизни. Тогда казалось, что это тусовка и хайп. Но реальная жизнь оказалась куда грязнее. А потом было покушение. Реальное железо, после которого ты лежишь и понимаешь: всё, игра закончена. Это стало последней каплей. Смотрю на отца и не понимаю, что в его голове. Он сидит в своем коконе и до сих пор отказывается признать хоть капли своей вины в крахе семьи. С одной стороны, по-человечески его понять можно. С другой — зная, что его предупреждали об аресте заранее, а он уперлся рогом? Нет. Вот тогда и прозвучал мой публичный отказ от собственной фамилии. Теперь в Москве следователи продолжают собирать пухлые папки на монополистов оружейного рынка, опасного рэкетира «Пианиста» и Петра Врублевского, запугавшего рынок процессинга. Устал ли я кому-то что-то доказывать? Абсолютно. Больше никому и ничего. Свои ноты я уже отыграл, а остальное — просто шум за тонким стеклом. Viva dolorosa
- 49
- 40
- 14
- 5
- 3
- 3
- 1