По данным следствия, Гульнара создала масштабную криминальную сеть, которая под угрозой лишения лицензий заставляла иностранные телекоммуникационные компании (российскую МТС, шведско-финскую TeliaSonera, российскую «ВымпелКом») платить огромные взятки за выход на узбекский рынок. И заработала так более 850 миллионов долларов взяток. Говорят, отец арестовал дочь и чтобы спасти ее (а попутно и себя) от международного правосудия. Западные следователи копали под семью Каримовых глубоко, и светская львица со своими миллиардами могла бы сгнить в американской федеральной тюрьме до конца дней. Узбекистан стал для нее золотой клеткой похлеще нью-йоркских апартаментов. Арест в душе Но после смерти Ислама Абдуганиевича в 2016 году надобность беречь честь семьи Каримовых для новых властей отпала. Гульнару решили упаковать всерьез и надолго. Дальнейшее напоминало сцену захвата дворца Амина. Несколько амбалов в форме зашли в ее квартиру, залетели в душевую. Никакого почтения к статусу. Никакого уважения к поп-идолу местного розлива…. Гульнару буквально вздернули вверх за мокрые космы. Босая, завернутая в одну только полиэтиленовую шторку, скользкая от мыла, бывшая миллионерша вылетела в комнату под гогот бойцов. — Вот теперь все, — сплюнул спецназовец, швыряя ей в лицо драное вафельное полотенце. — Одевайся, артистка, суд ждет. Меру пресечения ей вынесли… прямо на кухне ее же квартиры, где и собрался суд. По свидетельствам ее детей и адвоката, узбекские власти привезли туда судей, прокуроров и государственного защитника, превратив жилую кухню в импровизированный зал заседаний. Прямо здесь Каримову и приговорили к десяти годам лишения свободы… Один день строгого режима Осень 2019 года встретила Ташкент проливными дождями. Для Гульнары Каримовой, еще вчера принимавшей ванны из ослиного молока, вода стала главным дефицитом. После смерти отца мачеха Татьяна Акбаровна, говорят, лишь тяжело вздохнула и распорядилась перевести невестку из-под домашнего ареста прямиком в женскую колонию №21. Сказать, что барак шокировал бывшую хозяйку жизни — это назвать Сахару слегка песчаной. Тридцать пар глаз уставились на новоприбывшую зэчку номер такой-то. Вместо шелковых простыней — колючий матрас на двухъярусных нарах. Вместо личного повара-француза — алюминиевая миска с варевом, которое местные кошки брезговали нюхать. Общий сортир без дверей, где любая попытка сохранить остатки королевской гордости разбивалась о суровую физиологию соседок по камере… Швейная машинка против империи зла Жизнь на зоне текла медленно, как застывший бараний жир. Утренняя поверка на ледяном плацу. Скудный завтрак. Затем швейный цех. Восемь часов монотонного воя старых советских машинок «Подольск». Гульнара, чьи пальцы привыкли перебирать клавиши черного рояля и экраны айфонов, должна была строчить синие арестантские робы. Она пыталась качать права. Требовала отдельную тумбочку, отказывалась стоять в очереди за кипятком, фыркала на баланду. За это ее регулярно макали лицом в социальную реальность другие сиделицы. — Принцесса фигова! — шипела какая-нибудь тетя Зухра, мотавшая срок за убийство мужа-изменщика. — Мы тут все равные, хоть ты сто раз посол. Единственной связью с прошлой жизнью оставались передачи. Мать тайком присылала фрукты и косметику. Гульнара прятала крем La Mer под подушкой, словно героин, и плакала по ночам, размазывая слезы по опухшему лицу. Ей снились Канны, частный самолет и Халит Эргенч, нежно целующий ей руки. Реальность же пахла хлоркой, нестиранными портянками и безнадежностью. Швейцарский тупик и пыльная дорога в Зангиату К декабрю 2024 года тюремная бухгалтерия подсчитала примерное поведение. Принцессу этапировали в более мягкую колонию-поселение №42 в Зангиатинском районе. Пять чемоданов вещей, прощальные объятия с сокамерницами, которые смотрели на неё как на инопланетянку, и право выходить за забор — отмечаться у начальника колонии два раза в неделю. Свобода уровня «золотая антилопа», которой разрешили выйти из пещеры, но забыли вернуть алмазы.