Сказ о том, как Джамшед Кремль от поляков освобождал Московия, ноябрь 1612 года. Первопрестольная едва перевела дух после великого разорения. Пожарища ещё дымятся, Китай-город завален обломками шляхетских обозов, а по дочиста обобранным улицам уже кружится лихая предвыборная суета. На Красной площади — гомон: целовальники, стрельцы, казаки, заезжие дворяне и юродивые снуют туды-сюды, предвкушая великое венчание на царство. В Земском приказе дьяки и подьячие, не разгибая спин и черня пальцы чернилами, спешно латают государственные книги: списки героев составляют, ополченцев по головам считают, да заветные грамоты на льготы выписывают. Чиновный зуд на Руси, как известно, сильнее любого мора. Вдруг среди этой славной суеты, аккурат к крыльцу приказной избы, притирается заезжий гость. Купец из самого Коканда, в расписном халате, с хитрющим прищуром. Стоит, не спеша жуёт своё привозное восточное зелье, насвай под губу закладывает да на московский кавардак благодушно взирает. Смекнул гость своим азиатским умом, что в заснеженной Московии намечается великий передел прав и раздача государевых милостей. Заходит он в избу к дьяку и без лишних слов выкладывает на дубовый стол увесистый мешочек со звонкой персидской монетой. Приказной дьяк от такого подношения мигом разомлел, а уж когда купец жалобно запел про «четверых малолетних деток», оставшихся на далёких арыках, и вовсе смахнул слезу. Скрипнуло гусиное перо, и выдали Джамшеду за пять алтын берестяную грамоту: «Сяя справка дана в том, что таджикский гость Джамшед лично Кремль от панов зачищал, кокошник носил и плов на Красной площади варил». И всё — участие заезжих гостей в «единстве народов Руси» легитимизировано на века вперёд, а новоиспечённый московит пошёл оформлять государево пособие.