Про Иркутск, чуму и разбитую пробирку Я микробиолог. Допуск к работе с возбудителями особо опасных инфекций получала в саратовском противочумном институте «Микроб» — том самом, где учат всех, кто в этой стране работает с чумой. Поэтому последнюю неделю читаю ленту со всё возрастающим раздражением. Напомню фактуру. В ночь на 2 октября в Шелеховской районной больнице умерла 28-летняя Дарья Шипилова, сотрудница Иркутского научно-исследовательского противочумного института. Почти двести контактных взяли под медицинское наблюдение, часть больницы закрыли на карантин, более шестидесяти сотрудников института изолировали прямо в здании. Роспотребнадзор при этом заявил, что причиной смерти стала пневмония невыявленной этиологии — хотя слово «чума» публично произнёс глава соседней Бурятии. В информационный вакуум немедленно хлынули версии. Разберу две главные. Версия первая: разбитая пробирка Телеграм-каналы и часть изданий сообщили, что 25 сентября она якобы разбила пробирку с возбудителем лёгочной чумы. Ни Роспотребнадзор, ни институт эту версию не подтверждают. И вот почему я в неё не верю. Начнём с формулировки. «Пробирка с возбудителем лёгочной чумы» — это словосочетание, которое не может произнести человек, работавший в такой лаборатории. Возбудитель один, Yersinia pestis. Бубонной, септической или лёгочной болезнь становится в зависимости от того, каким путём бактерия попала в организм. В пробирке не бывает «лёгочной» чумы, как не бывает отдельной пробирки с «бубонной». Уже по одной этой фразе видно, что версию пересказывают люди, пересказывающие людей. Теперь о самой пробирке. В массовом сознании это тонкое стекло, которое со звоном разлетается на полу. В современной практике работы с патогенами первой группы расходник чаще всего пластиковый, с винтовой завинчивающейся крышкой — именно потому, что его трудно разбить и он не открывается сам по себе. Это не случайность и не экономия: герметичная резьба и небьющийся полипропилен — часть системы биобезопасности. Образ «разбила пробирку» хорошо работает в заголовке, но плохо соотносится с тем, как эта посуда выглядит в реальной лаборатории. Дальше — механика. Работа с живой культурой возбудителя чумы ведётся не на открытом столе и не «под тягой». Это герметичный бокс с перчатками, вмонтированными в корпус: руки внутрь не входят, материал заносится и выносится только через шлюз. Плюс противочумный костюм. Чтобы содержимое упавшей пробирки превратилось в заражение человека, аэрозоль должен выйти за пределы замкнутого объёма и преодолеть костюм. Эпидемиолог Михаил Фаворов высказался прямо: при разбитой пробирке вероятность заражения крайне низка. И главное — что по регламенту происходит дальше. Авария в такой лаборатории — это не «ой, прибралась и пошла работать». Это немедленная обработка, аварийный протокол, доклад, изоляция, экстренная профилактика антибиотиками. Если пробирка действительно разбилась и об этом знали — почему человек через два дня оказывается дома с температурой, а не под наблюдением? А если об этом не знали — вопрос не к ней, а к тому, почему в учреждении возможно скрыть аварию с возбудителем первой группы патогенности. Версия вторая: полевое заражение в Бурятии Говорят, что незадолго до болезни она была в командировке в районе природного очага, и что в поле заражаются чаще, чем в лаборатории. Исторически — да. Сегодня — нет. Современные методы отлова и обработки грызунов практически исключают прямой контакт: ловушки, обработка от эктопаразитов, костюм, перчатки, вскрытие в полевой лаборатории, а не на коленке. Но дело даже не в этом, а в форме болезни. Полевое заражение — это укус блохи или контакт с кровью животного, то есть ворота инфекции не в лёгких. Это бубонная форма. Она начинается с бубона, который невозможно не заметить, и переходит в лёгкие только через следующую стадию: бактерия прорывается в кровь, развивается септическая форма, и уже гематогенным путём возбудитель заносится в лёгкие — это называется вторичной лёгочной чумой. Это не мгновенный процесс и не то, что выглядит как «вернулась из командировки и слегла с пневмонией».
- 8
- 2
- 1
- 1