Госпитальный вал Вчера была в районе Госпитального вала. Недалеко от госпиталя Бурденко. Я там стараюсь не бывать. Есть места, которые тебя не отпускают. Ты их объезжаешь, как ямы на дороге, как будто случайно, как будто тебе просто не туда. Ты выбираешь другой маршрут, другой поворот, другой автобус. И делаешь это так долго, что уже сама веришь: это не бегство, это просто удобнее. А потом всё равно оказываешься там. И воздух становится другим. Плотнее. Как будто в нём осталось что-то от тех недель. Тех недель в 2024-м, когда в Бурденко лежал «Псих». А я бегала к нему. Ездила. Почти жила там. Я знала расписание, знала, где стоят те, кто курит, знала, у какой лавочки лучше ждать, знала, сколько шагов от ворот до двери. Я знала всё, кроме одного — что будет дальше. Я ходила счастливая. В его флисовой кофте. Она была мне велика, рукава болтались, и я подворачивала их. Ловила летний московский дождь. Просто стояла и подставляла лицо. И понимала: он жив. Вот оно. Моё самое главное счастье. Не победа. Не награды. Не все эти бумаги с гербами, которые мне потом так щедро выдавали и так скупо признавали. А вот это: я стою в чужой кофте под дождём, а он там, за стеной, живой. И значит, всё остальное — неважно. И значит, я всё сделала правильно. И значит, есть смысл. Господи. Какое это было счастье. Какое простое. Сейчас я рассылаю и раздаю последние книги. «Мой главный 300-й». Та книга. Посвящённая ему. Нам. Я подписываю, заклеиваю конверты, стою на почте в очереди, объясняю, что это, откуда, зачем. Отвечаю на вопросы. — А вы общаетесь? — Нет. — А созваниваетесь? — Нет. — А он с кем-нибудь из сослуживцев поддерживает связь? — Ни с кем. И я так спокойно это говорю. Спокойно. Ровно. Как будто читаю справку. Как будто это не про меня. Как будто это чья-то чужая история, которую я хорошо выучила и теперь пересказываю. Спокойно отвечаю на эти вопросы, будто бы поглаживаю шрамы. Они не болят. Я спокойна. Мне всё нравится. Мне правда всё нравится — я не вру. Есть сын, есть книги, есть дорога. Есть воздух, на который мне, кажется, уже не нужна справка. Всё хорошо. Только вчера. Ночью. Я не знаю, почему. Днём ничего не было. Ни повода, ни даты, ни годовщины. Просто проезжала мимо Госпитального вала, просто посмотрела в окно, просто увидела ту же стену, ту же арку, тот же свет. И всё. Ночью я вспомнила наш домик. Я счастливая. Приезжаю. В серой куртке. Стучусь в железную дверь. Стучусь. И он открывает. И все живы. Все живы. Понимаете? Не «он жив». А все. Все, кого уже нет. Все, кто ушёл. Все, кто был тогда, там, рядом, в этом домике, с этим чаем, с этими глупыми разговорами ни о чём. Все вернулись. Все дома. Все дошли. Я плакала ночью. Просто плакала. Тихо, чтобы не будить сына. Лежала и плакала, и слёзы капали на подушку, как в глупом банальном бульварном романе. И ещё я спрашивала. Сама не знаю у кого. У ночи за окном. У луны. У звёзд. У Москвы. У этого города, который всё видел и всё молчит. Ну почему. Почему так. Просила присниться мне. Хоть раз. Вернуться в один день осени двадцать третьего. Когда все живы. Когда мы все там. Уставшие. Счастливые. Глупые. Любые. Голодные. Замёрзшие. Спорящие. Смеющиеся. Любые, господи, любые. Я не просила вернуться самой туда. Я не просила изменить. Я просила просто посмотреть ещё раз. Одну минуту. Как кино. Как чужое видео, которое кто-то снял на телефон и забыл выложить. Не приснилось. Утром я встала. Заварила чай. Написала кому-то «доброе утро». И поехала по делам. И даже не сказала никому, что ночью умирала и возвращалась. А ведь казалось, что почти всё забыла. По крайней мере, я оччень стараюсь. Я стараюсь так, что это уже почти работа. Каждое утро я собираю себя заново, как будто я конструктор, у которого потеряли часть деталей, а остальные смешали с чем-то другим. Я говорю себе: ты справилась, ты живая, ты нужна. Я говорю: ты не имеешь права развалиться, у тебя сын. И это получается. Честно. Почти всегда получается.
- 14
- 10
- 8
- 2
- 1