Я тут решила посмотреть две первые серии «Повести о двух городах» в новой экранизации. Во-первых, я люблю Диккенса, во-вторых, мне казалось — хотя, возможно, всё уже изменилось, что английские экранизации самые лучшие. Меня не смущает цвет кожи актёров, играющих главные роли. Меня печалит и вызывает отторжение перекройка текста. Не подгонка под формат, не его усушка, а искажение смысла, заложенного автором. Действие этой повести разворачивается в двух городах — Лондоне и Париже — во время Французской революции. Диккенс говорил в ней о двух важных вещах. Первая, о том, что революция, какие бы благородные цели она ни ставила, неизбежно обернётся несправедливостью и уничтожением её создателей. Это выстраданная мысль многих гуманистов XIX века, ужаснувшихся потокам крови, пролитой во время разных революций. И вторая мысль, особенно дорогая автору, об этом он даже написал в предисловии, о самопожертвовании во имя любви. Она воплощена в финале повести, где один герой кладёт свою голову под гильотину, чтобы спасти другого. Новая экранизация, в которой играют хорошие актёры, это мрачная история с байроническими героями, сильными страстями и свободной женщиной, исповедующей феминистические идеалы. История, не имеющая отношения к тексту Диккенса. Более того, и революция здесь показана в современном ключе - очень позитивно. Когда-то я прочитала огромный том Акройда о Диккенсе и с удивлением обнаружила в этой совершенно неидеологической книге рассыпанные то тут, то там марксистские идеи — почти дословное повторение рассуждений о том, что Диккенс только и делал, что разоблачал капиталистический строй. Теперь я понимаю, как вся классика оказалась тонким слоем замазана новыми левыми и коммунистическими идеями — теми самыми, от которых я уходила всю жизнь. Каждый раз я удивляюсь тому, зачем современным авторам нужно освежевать, словно тушку, известный текст и вставлять в него современное содержание. Почему не написать своё? Эта книга закономерно появляется в романе «Доктор Живаго». В Варыкине Юрий Живаго, пережив ужасы революции и партизанской войны, читает её словно итог всех перенесённых страданий. Когда-то я писала об этом: «В начале “Повести о двух городах” проглядывают будущие романы о русской революции. “Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было всё впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, — словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нём — будь то в хорошем или в дурном смысле — говорили не иначе, как в превосходной степени”. Здесь слышны первые строки “Белой гвардии” и видятся сгустившиеся тени над судьбами героев “Доктора Живаго”. Тема будущих катастроф, как в увертюре к симфонии, появляется задолго до начала революционных катаклизмов. Вот дерево, которое растёт и ещё не знает, что будет срублено для гильотины. Вот едут телеги, на которых через десятилетие повезут жертв террора. Вот женщина, которая в своё вязание вплетает имена будущих жертв. Каждая петля означает их гибель. Как буднично и просто раскрываются в этой повести метафоры и образы. Богини Парки, ткущие людскую судьбу, оборачиваются множеством французских женщин-вязальщиц, сидящих у основания гильотины. И главную из них зовут — “Месть”. Когда-то Пастернак в “Докторе Живаго” именно об этом говорил устами своего героя… Именно из повседневности здесь вырастет трагедия Рока. Она — про смерч революции, про то, что, оказавшись в петле вязальщиц, спастись невозможно. Единственный шанс, что каждый из героев Старается положить свою жизнь за другого». Вообще странно и страшно наблюдать, как мир из объёмного и глубокого становится плоским и линейным.
- 65
- 19
- 7
- 6