Заседание «Клуба «Улицы Правды» 22 октября вызвало активнейшую реакцию. Частично мы об этом уже писали. Но, как оказалось, обсуждение доклада Михаила Хазина пошло не только в «ширь», но и в «глубь. Тон этому задал текст за подписью Константина Меляева «Республика и истинное христианское служение находятся в состоянии перманентного противостояния». На этот текст уже ответил сам Михаил Хазин, назвав его «типичным примером передергивания». Мы обратили внимание, что автор пользуется социологическими понятиями — равенство, распределение, ресентимент, поведение людей в тылу, статус (социальный) — но тут же объявляет любой социальный спор святотатством. Поэтому будет правильно, если его прокомментирует доктор социологических наук Константин АНТОНОВ: Манипуляция и идеология вместо методологи, и неудачная попытка побега из социального Уже в самом названии это видно, поскольку можно сделать вывод, что монархия и истинное христианское служение - это и есть гармония. Автор операционализирует «истинное служение» как акт христианской жертвенности и преданности Богу, обретающий священный статус только при наличии фигуры Государя как земного отражения Царя Небесного. Хотя, я поторопился, назвав авторскую процедуру изложения «операционализацией». Это не операционализация в строгом смысле, а нормативная сакрализация понятия. Автор, наоборот, строит замкнутый идеологический концепт, где критерий истинности задан изнутри — через жертвенность и фигуру Государя. Это в чистом виде идеология, а не методология. «Истинное служение» сразу помещается в вертикаль «Бог — Государь — воин» и тем самым выводится из пространства социального обсуждения, где о служении можно было бы рассуждать в терминах долга, солидарности, справедливости или общественной пользы. То есть, в терминах, понятных абсолютному большинству членов общества. Любая попытка описать служение социально — как функцию, институт или форму солидарности — объявляется профанацией и анафемой, хотя автор в своем изложении постоянно ведёт спор именно в социальной плоскости: апеллирует к обществу, обывателю, распределению благ и поведению людей в тылу. Автор очень ловок при этом: социальная аргументация используется для запрета социальной аргументации. Вот яркий пример этого: «Вспомните недавнюю дискуссию в чате о зависти в отношении детей участников СВО, которым государство даёт жалкие 10% на бюджетные места. Парадокс трагичен: христианский воин готов умереть за этих людей из любви к Богу, но эти же люди будут ненавидеть его за то, что его жертва обнажает их собственную низость и духовную пустоту». Автор сам вступает в социальную плоскость: обсуждает распределение благ, поведение общества, отношение людей к квотам. Это разговор о социальной справедливости и ресурсах. Тут же любая критика этого распределения объясняется не содержательными причинами (нужды бюджета, приоритеты, справедливость критериев), а «завистью», «ненавистью», «низостью» и «духовной пустотой» критикующих. Или вот другая цитата из его текста: «Республика совершает подлог, утверждая, что воин и обыватель — равны. Но они не равны экзистенциально. Принудительное уравнение воина с тем, кто не готов к самопожертвованию и требует к себе равного отношения, обесценивает жертву…» Итак, воин и обыватель не равны экзистенциально. Ну и ладно. Тогда зачем это обсуждать, достаточно после этого утверждения поставить точку. Но автор не может обсуждать вопрос о равенстве, не используя социальные понятия — «равенство», «уравнение», «подлог», «обесценивание», «требование равного отношения». Он вынужден говорить на социальном языке, потому что спорит о социальном предмете. Хотя в заключительном абзаце автор пытается развести эти сферы: «Пытаясь удержать плоский баланс гражданского равенства и одновременно навязать идол светского этатизма, республика вынуждена оскорблять своих защитников, приравнивая их метафизический подвиг к бытовому труду и отсекая от Бога». То есть, автор эти два уровня — социальный и сакральный — чётко разделяет. Но разделяет так, что социальный уровень оказывается не просто ниже, а враждебным сакральному. Вот и получается, что любая попытка обсуждать равенство, права, признание объявляется оскорблением подвига и отсечением от Бога. То есть спор не опровергается по существу — он объявляется святотатством. А с святотатством не спорят, его осуждают. Поэтому, возвращаемся к доказательству нашего главного тезиса: перед нами не методология, а идеология. Ее функция — не исследовать «истинное служение», а установить его единственно правильный смысл, легитимировать сакральную власть Государя и особый статус воинского сословия, одновременно делегитимируя республиканское равенство и любые социальные требования как проявление зависти и духовной низости. Деконструкция работает примерно так же: берётся текст, который утверждает какую-то иерархию или бинарную оппозицию (социальное/сакральное, равенство/подвиг, обыватель/воин), и показывается, что эта оппозиция не нейтральна — что один член пары подавляет другой, что «высокое» держится на вытеснении «низкого». Ход автора (не методология!) ровно такой. Автор пользуется той же герменевтикой подозрения, что и его критики, — только направляет её против республики, а не против сакральной иерархии. Кстати, об этом мы недавно подробно говорили в эфире программы Михаила Хазина на радио "Спутник". Иными словами, автор пытается сбежать из социального — но бежит не в методологию, а в идеологию. А идеология, как известно, не объясняет мир, а предписывает, каким его надо видеть. Именно это и происходит в тексте: вместо анализа — анафема, вместо аргумента — дисквалификация оппонента. Стоит ли продолжать этот спор? Коротко — нет, не стоит, и вот почему. Как только вы начинаете сравнивать «эффективность» монархии и республики или выяснять, кому «достойно» называться воином, вы попадаете на поле, где правила заданы автором, кстати, очень умелым манипулятором-пропагандистом: сакральное противопоставлено социальному, а любой контрпример (комиссары-жертвенники, жертвенность, исторический материал) объявляется профанацией. А поскольку критерий истинности задан изнутри и защищён от проверки, то спор у Константина Меляева выиграть нельзя — проспоришь и по миру пойдешь. Ломать копья о «лучшую» форму правления — да, полноте! Для этого нужно будет возвращаться к Платону и Аристотелю, перебрать всех князей-королей и окончательно потонуть в этой дихотомии. Константин Антонов
- 46
- 18
- 18
- 7
- 3
- 2