Губернатор показал коллекцию предметов из своего рабочего кабинета

Буратино в гестапо@zavaliliПолитика и власть29 сентября 2026, 13:30

more_horiz

Поначалу Марта ещё пыталась отучить его от этой привычки, оставшейся после Гатчинского концлагеря, но вскоре сдалась. Это вжилось в кровь настолько глубоко, что оставалось лишь принять маленькую странность как шрам, который никогда не рассосется, сколько бы лет мирной жизни ни прошло. Марта лишь вздохнула, как обычно сделала вид, что ничего не заметила, и аккуратно завернула бутерброды в пергаментную бумагу. Кабинет старшего бухгалтера Генриха Карловича Вейсса находился на втором этаже старинного здания управления строительно-монтажного треста. Там, за тонкими перегородками без умолку гремели пишущие машинки, хлопали двери, а из окна, выходившего на ведомственную автобазу, доносился рев разворачивающихся МАЗов и крики диспетчеров. На массивном столе Генриха Карловича громоздились тяжелые, затянутые в суровый коленкор папки с надписями «Капитальное строительство. Объекты Купчино». Здесь всё дышало хрущёвским строительным бумом: чертежи новых кварталов, графики поставок силикатного кирпича и цемента, бесконечные ведомости на выплату премий монтажникам-высотникам. Сам Генрих выглядел среди этого хаоса островком абсолютной, немецкой аккуратности. Его шевиотовый кофейный пиджак был безупречно отглажен, а на рукавах сидели неизменные сатиновые нарукавники — вечный атрибут бухгалтеров старой школы. Точно такие же, сшитые матерью Эльзой, он ежедневно надевал, приходя на работу в гамбургскую типографию 1933 года. Пока по брусчатой мостовой, промокшей от мартовского дождя, не застучали подкованные ботинки штурмовых отрядов. Это были не передовые отряды рейха, а вчерашние разорившиеся лавочники, безработные и опустившиеся люмпены. Они устраивали свои порядки нагло и шумно, оккупируя портовые кабаки и распевая во все горло нацистские марши. А по ночам, дыша прокислым пивом, рыскали по рабочим кварталам, хватая любого, кто покажется подозрительным. Пока не подошла очередь самого Генриха, который до последнего, оставаясь в ночной типографии и опасаясь зажигать там свет, печатал коммунистические листовки «Рот Фронта». На угол стола, строго параллельно стопке накладных, Генрих положил обед: аккуратный сверток в пергаментной бумаге — хлеб с докторской колбасой и винегрет в стеклянной баночке из-под майонеза. В кабинет то и дело врывались люди: взмыленные прорабы в грязных сапогах, требующие закрыть наряды, снабженцы с чертежами. Генрих Карлович привык к этому шуму, он методично считал, щелкая костяшками огромных бухгалтерских счетов, и успокаивал взбудораженных посетителей своим тихим, вежливым голосом с легким раскатистым «р». За окном, на ведомственной автобазе, водитель МАЗа с прицепом неудачно крутанул руль. Раздался резкий, скрежещущий визг сминаемого железа — ржавая водосточная труба лопнула под тяжелым бампером, и этот режущий визг детонатором рванул в голове Генриха Карловича. Пальцы замерли на деревянных костяшках счетов, мирный Ленинград растворился. В глазах потемнело, и золотистый сентябрь шестьдесят второго мгновенно осыпался, уступая место промерзшему и гнилому ноябрю сорок третьего.