#сказкидлявзрослых Лягушки, аисты и Видное Королевство Девочка-Рыцарь переписывалась с Гномиком. Гномик жила в Видном Королевстве. Это было ближе, чем битва, но не настолько близко, чтобы дойти пешком. Поэтому они чаще всего переписывались. Письма носили зелёные лягушки. К лягушачьей лапке привязывали коротенький пергамент: сворачивали в трубочку, перетягивали ниткой. Лягушку осторожно брал в клюв аист и летел в Видное Королевство. Там садился и ждал. Лягушка тихонько квакала, пока Гномик читала, писала ответ и снова привязывала пергамент к той же лапке. Потом аист отправлялся в обратный путь. Бедный аист. Он никогда не жаловался. Но по его виду было понятно: он видел разные вещи. Он видел, как Гномик хмурится над Апельсином. Как Девочка-Рыцарь сидит на берегу и смотрит в одну точку. Как Песец замирает с пустым кубком. Он летал между двумя королевствами и понимал, что несёт на самом деле. Не лягушек. Не пергамент. А то, что нельзя написать. Гномик тоже была грустна. Она печалилась на безхозность. На Апельсин, который снова приходилось склеивать, чтобы потом каждый день сидеть в нём. Вместе с ней вздыхали человечьи детёныши. Гномик их слушала. Лечила. Любила. Детёныши верили Гномику. Она знала, у кого какие мысли, у кого потерялись слова, а у кого болит что-то такое, что не имеет названия. Но в эту осень даже самого крепкого гномского сердца порой не хватало на всех. Хотелось иногда просто всечь детям. Ни за что. Просто потому что они кричат. Требуют. Потому что верят, что ты выдержишь. Хотелось всечь родителям. Тем, которые не приходят. Тем, которые приходят и не знают зачем. Тем, которые спрашивают: «А что с ним?» таким голосом, будто это ты виновата, что с ним что-то не так. Хотелось всечь всем и уехать в Мексику. Там присмотреться к бандам, чтобы примкнуть к одной из них. Потому что в банде, наверное, всё понятно: кто свой, кто чужой, кого бить, кого не бить. Никаких Апельсинов. Никаких склеиваний. Никаких детёнышей, которые смотрят на тебя и ждут, что ты их спасёшь. Такие вот вести приносила лягушка Девочке-Рыцарю. Девочка-Рыцарь читала и думала: что я могу сказать? Она отвечала. Писала, что всегда за неё. Что рядом. Даже если не рядом на стульчике, всё равно рядом. Что всё наладится. Что безхозность кончится. Что есть капли волшебной росы последнего летнего дня. Что можно попить их и немного успокоиться. Она писала это мелким почерком на коротеньком пергаменте. Сворачивала в трубочку. Перетягивала ниткой. Привязывала к зелёной лапке. И понимала, что это не то. Что капли не то. Что «всё наладится» не то. Что нельзя успокоить человека словами, если у него внутри всё разваливается, а он всё равно каждое утро влезает в чужой склеенный Апельсин и работает. А как ещё успокоить друзей, она не знала. Она вообще не знала, как это делается. Она умела воевать. Умела ждать в коридорах. Умела дышать, когда нечем. Умела быть рядом в том смысле, в котором рядом — это не про расстояние. Она умела не уходить. Но сейчас ей казалось, что все слова фальшивые. Все, кроме одного: «Я здесь». Она и писала: «Я здесь». Песец не пел. У него не было грошиков на хлебный напиток. Совсем. Он сидел на берегу с пустым кубком и молчал. Даже не подвывал тихонько, как иногда делал, когда думал, что никто не слышит. Просто сидел. Смотрел на воду. Аринам пила чёрный феко. Не мор. Не хлебный напиток. Чёрный феко. Горький, густой, без сахара. Она говорила, что так честнее. Если уж пить горечь, пусть это будет просто горечь, без прикрас. Она сидела со своим огромным рюкзаком, в котором пироги перемешались с половиной мира, и думала. Обо всём и ни о чём. Смурфик плёл. Плёл и пил мор. Крякал: — А мор хорош. И опять плёл. Браслетик за браслетиком. Он уже сплёл столько, что ими можно было бы обвязать всё Видное Королевство. Но всё равно плёл. А ещё иногда кто-то шептал тихонько из угла.
- 7
- 4
- 2
- 1